Беверли Пеберди Их печальные глаза неотступно преследовали Беверли Пеберди с того момента, как она увидела их по телевизору. Ей хотелось что-нибудь сделать. Но что? Беверли чувствовала, что у нее, секретаря из банка, нет необходимых навыков для того, чтобы помогать больным детям. Любовь и сострадание - вот все, что у нее было. Но оказалось, что именно в них больше всего нуждались эти сироты. У меня было такое ощущение, словно я отправляюсь не в благотворительную поездку, а на боевое задание. В разгар зимы, в феврале 1991 года, в составе группы из шести английских и ирландских добровольцев я прилетела в Румынию работать в приюте для сирот-инвалидов. Выехав из гостиницы в Бакэу, промышленном городе на северо-востоке Румынии, мы направились в село Унгурень. Мы тряслись по разбитой дороге в фургоне с деревянными скамьями, привинченными к бортам. Держаться было не за что, колеса фургона то и дело попадали в выбоины, и мы бились головой о крышу. Мы поднимались по заснеженным горам, мимо разноцветных деревянных домиков и телег с запряженными в них лошадьми и волами. Через час с лишним, километрах в двадцати пяти от Бакэу, фургон затормозил перед мрачными воротами в длинной стене из шлакобетонных блоков. Водитель вылез из кабины и открыл дверь фургона. Меня охватило чувство ужаса и подавленности. Небритый охранник в высокой шапке, закутанный в огромный тулуп, растворил ворота. Меся грязь, мы спустились в большой двор. Светло-коричневое здание глядело на мир забранными ржавыми решетками окнами с серыми занавесками сквозь почерневшие от грязи стекла. Я услышала легкое постукивание и увидела в окне крошечное личико. Мне помахали рукой, и я помахала в ответ. Мы прибыли к месту нашего назначения - детский дом для безнадежно больных детей. Охранник зашаркал к запертой входной двери. Когда он распахнул ее, порыв спертого воздуха заставил меня отшатнуться. Внутри все было серым, мрачным и сырым. В дальнем конце коридора без окон и с высокими потолками слабо светила единственная лампочка. Я дрожала от холода и сырости, однако хуже всего был шум. Из невидимых динамиков гремела бодрая музыка. Но даже она была недостаточно громкой, чтобы заглушить безумные вопли и стоны, которые, казалось, неслись со всех сторон. В здании содержались 186 детей с физическими и психическими расстройствами в возрасте от трех до 18 лет, за которыми ухаживали 142 человека. В годы правления Чаушеску все сироты в стране в трехлетнем возрасте проходили пятиминутный тест для определения их психического и физического развития. Тех, кто не справлялся с тестом, считали ни на что не годными и отправляли в места, подобные Унгурени. Мы поднялись наверх и увидели около ста детей в ржавых детских кроватках, годами служивших им местом заточения. Почти все они неподвижно лежали на холодных, мокрых клеенках, прикрытых лишь тонкими пеленками. Многие свернулись калачиком. Их лишенные выражения лица были обращены в пространство, мимо меня. Казалось, они ждали смерти. У некоторых детей были тяжелые дефекты развития. Некоторые раскачивались взад и вперед, словно помешанные, и жевали руки. На бритых головах алели полосы - следы ударов о прутья кроваток. Каково-то им здесь, - переживала я, - продрогшим, немытым, голодным, лишенным чувства собственного достоинства, внимания и любви? В ту ночь я не могла уснуть. За день я увидела больше страданий и ужаса, чем многие из нас видят за всю жизнь. Мне придется признать, думала я, что я совершила ошибку, и вернуться домой. Я чувствовала себя чужаком, вторгшимся в мир отверженных. Это место было не для меня - я была слишком напугана, чтобы принести пользу, чтобы чего-либо добиться. Стремление помочь Двумя месяцами ранее я смотрела репортаж о детских домах и психиатрических лечебницах Румынии после падения режима Чаушеску. Тележурналисты засняли живые скелеты, заточенные в условиях ужасающей заброшенности. Эта картина бесчеловечного обращения с людьми была такой же страшной, как та, которую мы увидели в концлагерях по окончании Второй мировой войны. Дети страдали просто потому, что не соответствовали представлению своего вождя о будущем его страны. Во мне росло стремление помочь. В свои 40 лет, работая секретарем в банке английского городка Милтон-Кейнз, я вела спокойную, но однообразную жизнь. Каждый вечер я возвращалась в свой аккуратный домик, к чуткому и любящему мужу Джону, пасынку Расселлу, которого я воспитывала как родного сына почти 20 лет, и двум нашим колли, Мисти и Моссу. Время от времени мне в голову приходили фантастические идеи увидеть мир и сделать что-нибудь, что изменило бы жизнь тех, кому повезло меньше, чем мне. Но, как мягко указывал мне Джон, "никому не нужны люди твоего возраста, не имеющие медицинской или педагогической подготовки". Мне казалось, что он прав. Я не была настолько уверена в себе, чтобы обратиться куда-либо или отказаться от столь необходимой зарплаты ради приобретения недостающей мне квалификации. Затем, примерно за неделю до Рождества, я увидела в газете объявление организации Попечительский фонд румынских приютов. Она приглашала добровольцев для работы с детьми с психическими и физическими расстройствами в детском доме. Это было именно то, о чем я мечтала. В объявлении говорилось, что нужны медсестры, врачи, учителя и физиотерапевты. Сначала я подумала, что мне не на что надеется, и страшно огорчилась, но затем вспомнила, что приятельница однажды сказала мне: "Кто не просит, тот ничего не получает", и со смешанным чувством волнения и трепета набрала указанный в объявлении номер. - Боюсь, у меня нет ни медицинской, ни педагогической подготовки, Ч призналась я женщине на другом конце провода, Ч но я хорошо умею организовывать работу. Я люблю общаться с детьми, и я очень трудолюбива. - Я отчаянно пыталась припомнить другие качества, которые помогли бы мне ей понравиться. Голос женщины звучал неуверенно. "Мне кажется, там нужны люди, обладающие специальными навыками помощи больным детям, но я с радостью вышлю вам бланк заявления", Ч сказала она. Я как ребенок обрадовалась даже такой слабой надежде. Через несколько дней я получила бланк заявления. Помимо всего прочего, им требовались люди, готовые провести в Румынии по меньшей мере месяц. Я знала, что управляющий банком не одобрит такое длительное отсутствие. Сунув бланк в стол, я, с тяжелым сердцем, решила забыть об этом. В тот вечер мы с Джоном смотрели еще один телерепортаж о детском доме в Румынии. Видя ужасное состояние детей, я подумала: Неужели мне нечего предложить этим детям ? Я могу мыть и кормить их, играть с ними и утешать их. В конце концов я поклялась не сдаваться так просто. Усевшись за кухонным столом, я заполнила заявление и в конце приписала: "Пожалуйста, прошу вас, прочтите приложение". На отдельном листе бумаги я еще раз написала о свойственном мне энтузиазме и готовности выполнять любую работу, которую мне поручат. Когда меня пригласили на собеседование, Джон удивился еще больше, чем я. В ходе собеседования консультант Попечительского фонда, врач-педиатр Джудит Дармади, рассказала мне обо всех, как положительных, так и тягостных, аспектах работы в детском доме. "Вы по-прежнему хотите поехать?" - спросила она. - Да, однозначно. - Вы понадобитесь нам незамедлительно. Можете вы вылететь через две недели и остаться там на три месяца? Услышав это, я вскочила, схватила ее руку, крепко обняла и расцеловала в обе щеки. - Пожалуй, эти дети могут рассчитывать на вашу безграничную теплоту, Бев, - сказала она, широко улыбаясь. Я не знала, как в банке отнесутся к просьбе предоставить мне отпуск за свой счет на три месяца. Но моего начальника просто потрясла моя затея. "Это же чудесно! - воскликнул он. - Я схожу в отдел кадров вместо вас и все улажу". Следующие две недели пролетели в вихре лихорадочной деятельности и планирования. Джона поражало не столько то, что мне предложили поехать, сколько то, что я действительно еду. "Я так горжусь тобой", - заявил он. Пока я упаковывала чемодан, Джон поставил единственное условие: "Ни в коем случае не возвращайся оттуда с малышом!" Мы оба рассмеялись при этой мысли. Когда я простилась с ним в аэропорту, меня охватила паника. Как я смогу обойтись без него? За 20 лет брака мы ни разу не расставались. Проходя на посадку, я в последний раз взглянула сквозь слезы на моего любимого Джона. Затем он исчез из виду, и я осталась одна. Ужасная тюрьма Вечером в день приезда в Унгурень руководитель нашей группы сообщил, что меня назначили в палату № 1, в которой были дети с наиболее тяжелыми физическими дефектами и безнадежно больные. Когда я впервые узнала про румынских сирот, которых заперли в сумасшедших домах, я наивно мечтала вывести их на свежий воздух и подарить им немного радости в жизни. Но вскоре я поняла, что от них трудно ожидать какого-либо энтузиазма до тех пор, пока их мучают холод и голод. Большая часть времени уходила у меня на то, чтобы вымыть и одеть их. С каждой минутой моя мечта казалась мне все более далекой. Палата № 1 находилась на втором этаже. В ней, на грязных пеленках, лежали в детских кроватках 15 самых маленьких и наиболее тяжело больных детей. Пока мы делали свое дело, Дженни, отвечавшая за палату англичанка из числа добровольцев, рассказывала мне то немногое, что она знала об истории этих детей. У большинства почти не было записей в медицинских карточках. - Сколько лет этим детям? - спросила я у Дженни. - От трех до четырнадцати. Я удивилась: мне они все казались малышами. Но, взглянув повнимательнее на одну крошечную худышку, я заметила, что у нее коренные зубы - ей, должно быть, было не менее 12 лет. Я узнала, что до недавнего времени большинство детей постоянно находились в кроватях. До того как двери детских домов открылись для средств массовой информации, работники приютов часто связывали детям руки за спиной и привязывали им ноги к груди, чтобы с ними было легче справляться. Они исходили из того, что, если привязать детей к кроваткам, они не смогут из них выбраться и что-нибудь натворить. В результате многие дети так и застыли в позе эмбриона, как они были связаны. Теперь путы были сняты, но мышцы полностью атрофировались, а суставы потеряли подвижность. Они лежали передо мной, рассеянно глядя пустыми глазами. Когда я пыталась взять их на руки, они съеживались, словно побитые щенки, и начинали ужасно кричать. Первые несколько дней показались мне кошмаром, и то, что через неделю Дженни уехала в Англию, оставив меня отвечать за палату, не прибавило мне уверенности. Поскольку мне намного легче выполнять указания, чем принимать решения, я боялась, что не справлюсь. Тем не менее меня захватила мечта о том, чтобы вывести детей на прогулку, на свежий воздух. Прежде всего я написала имена детей над их кроватками. Это, во-первых, придавало им определенную индивидуальность, а во-вторых, я знала, что каждый получит именно те лекарства, которые ему были нужны. Утром я распахивала дверь в палату со словами: "А ну-ка, вставайте и улыбайтесь, подъем, подъем" - и обходила всех, целуя и называя каждого по имени. Менее развитые дети не позволяли мне вынимать их из кроваток. Но я нашла способ: я заворачивала их в одеяльца, чтобы они чувствовали себя в безопасности, а затем нежно гладила их лица, руки и ноги, пока они не расслаблялись настолько, что я могла посадить их к себе на колени. Применяемая мной физиотерапия основывалась на элементарном здравом смысле. В конце концов ребенок позволял положить себя на коврик. Я старалась стимулировать его щекоткой или игрой в переворачивание. Для того чтобы помочь малышу стоять, я брала его за руки и раскачивала взад и вперед, приговаривая: "От меня. Ко мне. От меня. Ко мне". Некоторые добровольцы смеялись надо мной, когда я говорила с детьми по-английски. Но мне казалось, что поскольку многие дети вообще не говорили, то не имело значения, каким языком пользовалась я: им просто нужно было слышать человеческий голос. В качестве другого терапевтического средства я взбивала в старой ванне пену, которую привезла из дома. Директор приюта Аугустина пришла в ужас. Она была уверена, что дети простудятся насмерть. "Нет-нет, это научный метод, используемый в Англии", - уверяла я ее совершенно серьезно. Сбитая с толку, но проникшаяся уважением директриса перестала возражать. Однажды я попросила ее отключить музыку. Я полагала, что если тишина успокаивает меня, то на детей она еще лучше подействует. Аугустина согласилась, и я испытала огромное облегчение, когда музыка перестала грохотать. Вместо нее я проигрывала на магнитофоне детские песенки или вальсы Штрауса, которые дети любили больше всего. Я с ними пела и танцевала, брала их ручки и хлопала ими в ладоши, трясла погремушками перед их неподвижными, невидящими глазами. Шаг за шагом Вначале три румынские сотрудницы - Лучия, Большая Мария (из-за ее роста) и Мария Фрумос (что означает "красавица") - противились моим предложениям. Иногда они проявляли открытую враждебность. Но чем хуже они ко мне относились, тем приветливее я была с ними. Я даже выучила несколько румынских слов, чтобы легче было общаться. Мне хотелось доказать им, что любые изменения в жизни приюта, которых мы добьемся, будут полезны и им. Когда я начала заниматься с детьми лечебной физкультурой, Лучия, темпераментная женщина средних лет, была уверена, что я напрасно теряю время. "Беви, - сказала она, качая головой, - эти дети никогда не будут ходить". - Может, и не будут, - согласилась я, - но давай попробуем. Кому-нибудь из них это может помочь. Научив малышей стоять в кроватках, я стала вынимать их и играть с ними. К своему удивлению, я обнаружила, что мои интуитивные методы срабатывают. Дети, которых считали неспособными что-либо делать, теперь улыбались и проявляли интерес к жизни. Первым из недвигавшихся детей, кого мы научили ходить, стал малыш, которого я называла Лентяем Ласло. Потребовались недели постоянного поощрения, но он наконец сделал несколько шагов. Эта маленькая победа вызвала огромную перемену в настроении Лучии и обеих Марий. Они начали хвастать достижениями наших детей перед другими работниками детского дома. - Неужели Лентяй Ласло научился ходить? Ч спросила женщина из другой палаты. - Да, - гордо ответила Лучия. - Теперь мы работаем с другими. Когда я впервые приехала в Унгурень, я считала работавших там женщин чудовищами. По мере того как я узнавала их, я поняла, что обращаться подобным образом с детьми их зачастую заставляло не отсутствие доброты, а невежество. Новые отношения В детском доме я почти ежедневно проходила испытания на изобретательность. После обеда я работала с детьми постарше, которые бывали весьма агрессивными, могли укусить или ударить. Вначале я их боялась, но вскоре преодолела страх и стала полагаться на свое чувство юмора. Серьезная проблема заключалась в том, что старших детей, около 90 человек, приводили в столовую одновременно. Еду раздавали в больших мисках, но мисок никогда не хватало. Поэтому, когда детей впускали в столовую, начиналась свалка. В конце концов еда оказывалась разбросана по полу, и отчаявшиеся дети ползали на четвереньках, пытаясь ее собрать. Лучшее из этой скудной пищи доставалось самым сильным и безжалостным детям, вырывавшим еду у маленьких и слабых. Зрелище было настолько диким и безобразным, что я никогда его не забуду. Мы нашли решение, разбив наших подопечных на более мелкие группы. Обеспечив достаточное количество мисок и ложек, мы усадили детей за столы. Вначале они подняли крик, опасаясь, что им не достанется еды, но мы не уступали. За каждым из нас был закреплен стол, и мы стояли за спиной у детей, помогая им подносить ложки ко рту, пока ребята не научились делать это сами. Я получила стол с самыми неконтролируемыми мальчишками. К сожалению, даже сидя за столом, они часто бросались едой. Как-то один из ребят швырнул в меня миску с горячими бобами. Я не успела уклониться, и бобы оказались у меня на голове, скатываясь по волосам и затекая в уши. - Если я правильно поняла, бобы пришлись вам не по вкусу, сэр? Ч только и смогла сказать я. Мои коллеги покатились со смеху. Когда румынам перевели, что я сказала, они тоже рассмеялись и помогли мне счистить бобы с головы. Погода начала улучшаться, и я была твердо намерена вывести детей на улицу. Я хотела, чтобы они почувствовали ветерок на лицах, услышали пение птиц, увидели, как плывут облака, понюхали свои первые цветы. Однако, впервые попав на улицу, дети испытали не изумление и трепет, а непреодолимый страх. Они жались к нашим ногам. Их пугали птичьи трели и шум ветра в кронах деревьев. Как-то нас застиг дождь и вызвал панику у детей, никогда не испытывавших ничего подобного. Наши экскурсии были полны сюрпризов. Мальчик Петрикэ, страдавший ожирением, всю жизнь ходил только по плоским бетонным полам. Попав на вершину холма, он так боялся спускаться, что нам пришлось вести его. Он висел на мне, дрожа, и стонал: "Беви, Беви". В конечном счете дети так полюбили прогулки, что тяжелее всего было уводить их обратно. Как-то раз хорошенький белокурый мальчик Михай разрыдался и стал умолять нас оставить его на дворе. Нам пришлось силой втащить его в дом. От жалости к нему я тоже разрыдалась: я знала, что ему, возможно, не удастся выйти наружу раньше чем через неделю. Шли недели, и у меня стали завязываться теплые отношения с отдельными детьми, некоторые теперь были моими верными друзьями. Одной из них была Сузанна, 14-летняя девочка, страдавшая церебральным параличом и по умственному развитию оставшаяся на уровне маленького ребенка. Ко всему прочему она была цыганкой и считалась у румынов парией. Не в силах стоять на своих страшно уродливых ногах, она была вынуждена ползать по полу. Девочка смотрела на меня снизу вверх печальными глазами, жаждавшими внимания и любви. Когда кто-нибудь из детей кричал на меня, Сузанна бросалась меня защищать. Как-то раз, когда я работала со старшими мальчиками, в комнату вползла Сузанна. Один особенно непредсказуемый подросток внезапно пришел в страшное возбуждение и бросился через всю комнату, чтобы ударить меня. Сузанна ухватилась за кровать, подтянулась и встала на искривленные ноги. Она заслонила меня от парня своим хрупким тельцем и приняла на себя всю силу его кулака, отбросившего ее навзничь. Глотая слезы, она заявила ему: "Оставь мою Беви в покое". Несмотря на то что я получала удовлетворение от работы, подобные события делали мою жизнь крайне напряженной. Вот почему я испытывала такое облегчение, звоня домой и изливая свои проблемы Джону. "Просто оставайся собой, - обычно советовал он. - Сосредоточься на деле, ради которого ты приехала: работе с детьми". Сестры Постепенно мы сделали жизнь сирот намного легче. Почти ежедневно мы отмечали небольшие победы: первая улыбка ребенка, появление интереса к игрушке или выход из палаты без слез. И вдруг мы получили помощь из неожиданного источника. Незадолго до моего приезда в Унгурень Румынию посетила мать Тереза. Придя в ужас от состояния детских домов, она занялась организацией четырех приютов, один из которых открылся в Бакэу. Две сестры ее ордена милосердия посетили Унгурень. Они наблюдали за моей работой, я же видела, как они разговаривают с детьми, и эти мягкие, хрупкие женщины произвели на меня большое впечатление. Они предложили взять по нескольку детей из каждой палаты в свой приют в Бакэу. За прошедшие недели я хорошо изучила своих подопечных и с радостью рассказывала сестрам все, что мне было известно. Я написала, что нравится и что не нравится детям, какие игрушки и музыку они предпочитают, и указала разные способы утешать их, когда они плачут. Мне очень хотелось увидеть место, куда отправят детей из моей палаты. Монахини пригласили меня в свой новый приют, очень простой дом в цыганском гетто, беднейшем районе Бакэу. Стены внутри были выкрашены в пастельные тона. Кроватки были белыми, а для детей постарше имелись раскладушки. В отличие от Унгурени здесь были современные ванные комнаты с горячей и холодной водой. В первую неделю пребывания у сестер дети стали проявлять растущий интерес к тому, что их окружало. Они выглядели счастливее. Они начали расти. В этом не было никакого секрета - просто упорный труд. Одним из самых маленьких детей, направленных к сестрам, был мальчик по имени Ионел. Его мать не смогла заботиться о нем, и его направили в детский дом, откуда он попал в Унгурень. Большую часть своих полутора лет Ионел провел в кроватке. Единственным признаком того, что он жив, был его несмолкавший плач. Ему требовался круглосуточный уход из-за хронического бронхита и общего слабого здоровья. Ионела тоже на целый день привязывали, и он не умел сидеть. У него высохли ноги, причем одна оказалась короче другой. На груди были ожоги от сигарет и следы укусов бродячих собак, которые раньше свободно бегали по коридорам детского дома. По дороге в приют матери Терезы у него не было сил плакать - он просто лежал на коленях у одной из сестер, уставившись в пространство и тяжело дыша. Трудно было определить, кто из детей-инвалидов был еще и умственно отсталым. Некоторые только казались отсталыми из-за нехватки заботы, физических упражнений и нормальной еды. Ионел был одним из подобных загадочных случаев. Но мы знали наверняка: он был настолько слаб, что, скорее всего, был не жилец на этом свете. Спустя несколько недель после прибытия в приют сестер у него проснулся волчий аппетит. Набирая вес, он стал напоминать Дома Пэтрашку, добродушного ночного сторожа в приюте матери Терезы, который в ширину был почти таким же, как в высоту. Тогда сестры прозвали мальчика Пэтрашку Мик ("маленький Пэтрашку"), и это имя к нему пристало. Я не любила его за постоянное нытье, но даже мне пришлось признать, что у него обнаружилась тяга к приключениям. Окрепнув, он научился удирать из кроватки: приподнимал матрац и протискивался в щель под прутьями. Когда он подрос и этот путь был для него заказан, он нашел другой: подскакивал на той ноге, что была покрепче, до тех пор пока не оказывался верхом на перекладине ограждения, а затем с поразительной ловкостью спрыгивал наружу. Я также заметила, что Пэтрашку быстро сообразил, как переворачивать кассету, когда пленка в магнитофоне подходила к концу. Вскоре я стала подозревать, что у этого малыша гораздо больший потенциал, чем мне казалось вначале. Душевная боль Когда мое пребывание в Унгурени подходило к концу, многие дети уже проявляли проблески независимости - желание встать и принять участие в игре. Мне хотелось продолжить начатое дело, и я не стремилась вернуться домой. Я очень любила Джона, но по сравнению с тем, что я делала в Румынии, моя работа в Англии представлялась теперь бесцельной. Попытка изменить жизнь этих детей открыла передо мной новый мир. В конце мая я неохотно вернулась домой. Джон украсил наш дом шариками и флажками. Несколько дней я ожидала, что испытаю счастье от возвращения к семье, но этого не случилось. Я вернулась на работу в банк, где все казалось мне утомительным и ненужным. Мне хотелось вернуться в Румынию и приняться за настоящее дело. Почти все напоминало мне о Румынии и детях. Однажды, открыв платяной шкаф, я удивилась тому, сколько у меня одежды, и вспомнила, что мои румынские друзья одеты в лохмотья. В другой раз я заметила, что у меня пять курток. Неужели у всех моих приятельниц столько же вещей ? - заинтересовалась я. - Возможно, мне удастся убедить их послать часть вещей сестрам. Я обратилась к знакомым с просьбой отдать мне ненужные одежду и обувь, организовала сбор одежды, продуктов и медикаментов и нагрузила ими несколько грузовиков. Я написала различным компаниям письма с просьбой пожертвовать все, что они могут. Вскоре наш гараж был забит пожертвованными вещами. Джон украсил его шутливой табличкой: "Перевалочный пункт для приюта матери Терезы в Румынии". К огда люди говорили мне, что хотят помочь румынским детям, я связывала их с сестрой Джейн, настоятельницей приюта. У нее было всего четыре монахини и шесть штатных сотрудников на 52 ребенка, так что она всегда была рада добровольцам. Зная, что монахини мечтают построить школу для детей-инвалидов, я со вновь обретенной уверенностью в себе убедила мой банк принять участие в кампании по сбору средств. Вместе с отделом банка по связям с общественностью мы выпустили плакат с изображением румынского ребенка и словами: "Этого ребенка обогрели и накормили Ч теперь ему необходимо образование". Плакат удался. Пожертвований оказалось достаточно для того, чтобы построить школу, прачечную и крайне необходимую амбулаторию, в которой сестры могли лечить сотни больных в неделю. Однажды мне позвонила сестра Джейн. "Беви, найди хирурга-ортопеда, готового прооперировать Сузанну", - сказала она. Когда я рассказала об этом звонке Джону, он поинтересовался: "Каким образом ты сможешь это сделать? Разве она не знает, что ты работаешь в банке?" Я согласилась, что просьба была необычной, но меня волновала мысль о том, что я снова буду помогать детям. Тогда я еще не знала, что в моей жизни вот-вот наступит перелом. Новая миссия Шестью месяцами ранее мне не хватило бы решимости обратиться за помощью к хирургу. Но теперь, когда речь шла о том, чтобы обеспечить детям в Румынии то, что им нужно, я чувствовала себя способной на любые подвиги. Вопрос заключался в том, с чего начать. Одна из коллег рассказала мне о больнице Сент-Джерард под Бирмингемом, организованной католическими монахинями. От старшей медсестры больницы, сестры Беатрис, я узнала о д-ре Найджеле Дуайере, детском хирурге. Сестра пообещала, что свяжет меня с ним. Через несколько месяцев сестра Беатрис позвонила мне и спросила, готова ли я побеседовать с д-ром Дуайером. Нервничая, я согласилась. - Чего вы хотите? - рявкнул мужской голос. Когда я все объяснила, хирург задал мне несколько чисто медицинских вопросов. "Может, вам лучше поехать в Румынию и самому осмотреть детей?" - робко предложила я. - Вы что, предлагаете мне отменить свои дела и улететь на целую неделю? - поинтересовался он. - Думаю, вам следует поехать, Ч ответила я, не желая отступать. И когда я предложила приехать к нему и объяснить причину, он согласился. Я твердо решила довести это дело до конца. Доктор Дуайер оказался представительным мужчиной с густыми седыми волосами и бородой. Я с облегчением обнаружила, что он уже серьезно обдумал возможность лечения детей. Тем не менее он выдвигал все мыслимые возражения против того, чтобы лично ехать в Румынию, начиная с просроченного паспорта и кончая отсутствием у него опыта путешествий. Я отметала каждое его возражение. В конечном счете он согласился, но добавил: "Скорее всего, сейчас вам уже не удастся купить мне билет на самолет". - Я уже забронировала вам место, - сообщила я. - Я была уверена, что вы согласитесь. В январе 1992 года д-р Дуайер прилетел в Бакэу. Осмотрев детей, он сказал, что многим из них он сможет помочь такими нехирургическими методами, как шины и бандаж. Однако около 15 детей нужно было привезти в Англию, они нуждались в обширном хирургическом вмешательстве. Первым пациентом должна была стать моя защитница Сузанна. К тому времени ей исполнилось 16 лет, и операцию следовало сделать как можно скорее, пока ее кости еще сохраняли гибкость. Кроме того, Найджел - к тому времени мы с д-ром Дуайером перешли на "ты" - хотел в первую очередь заняться Пэтрашку. Найджел первым определил, что мальчик перенес полиомиелит. У него сохли обе ноги, и к тому же одна была на 15 сантиметров короче другой. Пэтрашку по-прежнему проявлял признаки серьезной умственной отсталости и эмоционального расстройства. Он не говорил, постоянно хныкал и не реагировал на прикосновения и поцелуи. Но он уже продемонстрировал свой решительный характер, и врач полагал, что сможет помочь ему в борьбе за подвижность. Мы приступили к длительной процедуре получения разрешения на отправку Сузанны и Пэтрашку в Англию. Нам требовались заключения от румынских врачей и из больницы, подтверждающие невозможность пройти необходимое лечение в Румынии. Затем надо было добиться согласия на поездку от ведомств, отвечающих за работу с инвалидами. Наконец, следовало связаться с родителями детей, если они были известны. К тому же нужны были средства. Я не знала, как я повезу детей в Англию и как смогу заплатить за лечение. Что-нибудь подвернется, надеялась я, и так и случилось. Ко мне обратились заключенные Уондсуортской тюрьмы. Мне так и не удалось выяснить, как они обо мне узнали, но каким-то образом они заработали денег, чтобы заплатить за авиаперелет детей. Более того, ученики местной католической школы пожертвовали все свои сбережения и организовали ряд мероприятий по сбору средств для оплаты пребывания Пэтрашку в больнице Сент-Джерард. В феврале 1992 года, через восемь месяцев после отъезда из Румынии, я вернулась в приют Бакэу. Монахини просили меня приехать, чтобы помочь договориться с различными ведомствами, отказывавшимися выдать необходимые документы. Приехав в приют, я не узнала детей. Их кожа и глаза блестели. Это было похоже на чудо. - Беви, приходите на мессу, - пригласила меня сестра Джейн. - Нет, нет, сестра, - ответила я, - я буду чувствовать себя чужой. Не забывайте, что я атеистка. - Приходите просто посмотреть на детей, - настаивала она. Войдя в часовню, я не поверила своим глазам. Дети, которых я оставила такими буйными, тихо сидели на стульях или на полу, скрестив ноги, и со счастливым видом молча слушали службу. Многие прекрасно знали молитвы. Я была потрясена тем, насколько они продвинулись с тех пор, как я в первый раз их увидела. Я чувствовала, как по щекам потекли слезы - слезы радости и печали, ведь гораздо больше детей по-прежнему оставалось в Унгурени. Позже сестры, смущаясь, раскрыли мне истинную причину, по которой они просили меня приехать. "Пошли слухи, что вы увозите детей в Англию для хирургических опытов или для взятия органов для пересадки". - Неужели люди верят этому? - спросила я. - Они не могут понять, почему такой известный специалист, как доктор Дуайер, проделал весь этот путь до Румынии, с тем чтобы осмотреть этих безнадежных больных детей. Сестры повели меня к государственным чиновникам и представили как женщину, которая повезет детей в Англию, будет их опекать и вернет домой после лечения. Наверное, чиновников успокоила моя полнота и честный вид, поскольку они выдали нам документы. Я вернулась в Англию с надеждой. Сузанна Когда Джон узнал, что я собираюсь вернуться в Бакэу и самостоятельно привезти в Англию двоих детей, он пришел в ужас. "Наверняка им потребуется особое внимание, - заметил он. - Хочешь, я поеду и помогу тебе?" Его предложение удивило и обрадовало меня. Пока мы готовились к отъезду, я страстно желала, чтобы Джон проникся к детям такой же любовью, как я. Когда мы приехали, сестра Джейн познакомила его со всеми детьми. Они восторженно кричали ему: "Джонни!" - узнав его по фотографиям, которые я им когда-то показывала. Детей поразил его высокий рост, и они хотели подержать его за руку или покачаться, ухватившись за полу его пиджака. Затем дети спели песню "Мы любим тебя, Джонни", которая вызвала у него слезы. Он рассчитывал держаться в тени, пока дети будут меня приветствовать, и был тронут таким теплым приемом. Познакомившись с Пэтрашку, Джон забеспокоился: если придется сопровождать малыша всю дорогу до Англии, то надо что-то делать с его постоянным громким плачем. Поэтому, когда Пэтрашку начинал хныкать, мой муж шутливо рычал в ответ. Это озадачило Пэтрашку, и, испытав реакцию моего мужа еще пару раз, малыш впервые в жизни перестал ныть. В дороге я была с Сузанной, а мой муж почти весь полет держал на коленях Пэтрашку. Джон заявил, что он тоже считает мальчика более способным, чем полагают другие. В аэропорту ожидала машина "скорой помощи", которая должна была отвезти нас с обоими детьми в больницу Сент-Джерард. В апреле 1992 года Найджел прооперировал Сузанну. Помимо церебрального паралича, ее состояние усугублялось тем, что многие годы ее ноги были привязаны к груди. После операции Найджел наложил ей на ноги гипс, чтобы выпрямить их. К июню она сменила гипс на ортопедический бандаж и впервые смогла ходить. Девочка двигалась с трудом, но это было значительным улучшением по сравнению с ее прежним состоянием. В больнице Сузанна быстро стала любимицей персонала. Она расцвела от внимания сестер и даже ухаживала за пожилыми больными, помогая им размешивать чай и вытирая пролитые капли. Эти маленькие проявления доброты, казалось, утоляли ее собственную жажду любить и быть любимой. Так приятно было это видеть. Физиотерапевт сестра Мария хотела, чтобы Сузанна как можно больше стояла, поэтому, приглашая ее к себе домой, я давала ей поручения, которые девочка могла выполнять стоя: чистку овощей или вытирание посуды. Она также любила печь торты с затейливыми украшениями. Я надеялась, что эта прелестная девочка покажет людям в Румынии, что дети способны выполнять небольшую работу и принимать на себя ответственность. Наконец, когда Сузанна провела в Англии десять месяцев, мы решили, что ее выздоровление пойдет быстрее в привычном окружении на родине. Она страстно желала вернуться к монахиням и своим подружкам, чтобы похвастаться тем, что сделали для нее врачи. Купив билеты на свои собственные сбережения, я отвезла ее в Румынию. В приюте матери Терезы в Бакэу ее ждал праздничный прием. А потом наступило время моего отъезда, и я чуть не разрыдалась, когда Сузанна объявила: "На полу - это для собак. Стоять прямо прекрасно - так Беви сказала!" Мучения малыша Пэтрашку нуждался в операции по удлинению короткой ноги. Такая операция занимала пять с половиной часов, а на выздоровление должен был уйти год. Вначале Найджелу пришлось сломать крошечную ногу Пэтрашку в четырех местах. Затем он просверлил четыре отверстия в бедренной кости и пять в берцовой, между коленом и лодыжкой. В эти отверстия он ввернул девять стальных стержней. Их концы торчали из тела Пэтрашку: те, что на бедре, с наружной стороны ноги, а те, что ниже колена, - с внутренней. Найджел очень устал после операции, но перед уходом домой зашел взглянуть на своего маленького пациента. Я видела, как он нежно поднял ручку малыша, чтобы пощупать пульс. "Бедный маленький Пэтрашку, - произнес он, и глаза у него блестели от слез. Потом он повернулся ко мне: - Теперь у тебя будет много работы, Беви". Найджел предупредил, что нервы Пэтрашку остались нетронутыми, поэтому он будет крайне чувствителен к боли. Я спрашивала себя, как мальчик справится с такими длительными страданиями. Он и так плакал, как только кто-нибудь касался его больной ноги. В последующие дни стержни, торчавшие из ноги Пэтрашку, причиняли ему мучительную боль, как только он задевал ими за что-либо или неудачно поворачивался в постели. Из-за боли он ни разу не засыпал дольше чем на 15 минут. Я крайне осторожно меняла ему повязки вокруг стержней, отмачивая их, чтобы они легче снимались. Но они быстро прилипали снова, и процесс снятия бинтов превращался в пытку. После каждой перевязки я заворачивала Пэтрашку в одеяло и держала его на руках, пока его крошечное тело не переставало содрогаться от боли. Через неделю после операции началась следующая фаза лечения. Четыре раза в день медсестра вставляла специальный ключ в стальные конструкции, соединявшие стержни, и поворачивала их, чуть-чуть раздвигая кости. Таким образом стимулировалось формирование новой кости. Поначалу Пэтрашку, подвергаясь этой процедуре, кричал от ужаса, но со временем он привык к ней. Через несколько месяцев этой медленной пытки его укороченная нога выросла на целых 15 сантиметров и сровнялась со второй ногой. Операция закончилась успешно. Навещая малыша, я испытывала к нему жалость, видя в других палатах семьи больных. Это подкрепляло мою решимость заботиться о нем. Конечно, я отнимала драгоценное время у своей собственной семьи, но Джон всегда безоговорочно поддерживал меня. Я была бесконечно ему благодарна. Как только Пэтрашку достаточно окреп, он стал приезжать на выходные к нам домой. Вначале это приносило немало хлопот: в свои четыре года он все еще не говорил и практически не умел контролировать свой кишечник и мочевой пузырь. Он вел себя в доме как крупный годовалый ребенок. И все-таки я наблюдала у него огромный прогресс. Его глаза, такие пустые в Унгурени, теперь сверкали любопытством. Если раньше он почти ничего не замечал, то теперь ему стали доставлять удовольствие разные мелочи - например, он помогал мне в саду: полол сорняки, сажал луковицы и заботливо поливал их. Поскольку игрушки не интересовали Пэтрашку, его было трудно занять. Вот почему я часто вывозила его в кресле в лес вместе с нашими собаками Мисти и Моссом. Иногда мы встречали сестру моего мужа Джой с ее огромной немецкой овчаркой. Пэтрашку держал поводки всех трех собак, и они катали его по лесным дорожкам. Однажды собаки заметили оленя и рванулись за ним. Пэтрашку с грохотом несся за ними, подобно колесничему. Несмотря на то что он был пристегнут к креслу, я с ужасом ожидала, что он разобьется. Малыш принял все это за настоящее приключение и, когда нам удалось его догнать, визжал от восторга. Я постоянно говорила с ним, показывая ему кошек, цветы или птиц. Разговаривая, я не знала, улавливает ли он хоть что-нибудь. Казалось, внимания у него хватает всего на секунду, и он никогда не отвечал мне. Я чувствовала, что мальчик еще не готов говорить. Он все впитывал и ждал, пока придет время воспользоваться этим. Одно было ясно: Пэтрашку был решительно настроен ходить. В конце концов он сумел покинуть кресло-каталку и передвигался с помощью ходунков. Постепенно у него стали развиваться мышцы правой ноги и ягодицы. Найджел объяснил нам, что немногие оставшиеся мышцы его правого бедра позволят мальчику перемещать ногу в процессе ходьбы и использовать ее в качестве опоры, подобно протезу. По воскресеньям нам приходилось отвозить Пэтрашку в больницу. К моему удивлению, я стала скучать по нему в течение недели и с болью думала о его возвращении в Румынию. Я говорила себе, что я просто эгоистка. Вначале возвращение в больницу не слишком огорчало Пэтрашку, но однажды вечером он расплакался. Я посидела с ним еще немного, до тех пор пока он, наплакавшись, не уснул. В тот вечер я чувствовала себя глубоко несчастной и задавалась вопросом, правильно ли мы поступаем. Не сделаем ли мы ребенка еще несчастнее, дав ему пожить в семье, а затем отправив обратно в Румынию? Я рассказала о том, что случилось, врачу Пэтрашку, д-ру Майку Тарлоу. "Отлично! - воскликнул он, к моему глубокому удивлению.- Это означает, что у него начинают формироваться взаимоотношения с людьми и элементы нормального поведения". - Но он так горько плакал, - заметила я. - Он начинает быть личностью, - настаивал д-р Тарлоу. - Это огромное достижение. Часть семьи Через несколько месяцев после операции из ноги Пэтрашку вынули стержни, и ему наложили двойной гипс, охватывавший ногу от кончиков пальцев до верхней части бедра. Огромный шарнир соединял гипс ноги с гипсовым корсетом, достававшим ему до подмышки. Гипс должен был защищать его хрупкие новые кости в течение трех месяцев, пока не зарастут отверстия в кости. Постепенно гипс удаляли, и Пэтрашку стал учиться ходить с костылями. Когда в декабре 1992 года Пэтрашку исполнилось пять лет, мы повели его на мюзикл "Кошки". Вначале он испугался, когда к нему подошли актеры в кошачьих костюмах. Почувствовав его страх, они отошли и стали потягиваться перед ним. Пэтрашку протянул руку и потрогал одно белоснежное существо, потеревшись щекой о мех. С этой минуты он был очарован. В антракте нас пригласили за кулисы на встречу с труппой. Актеры были очень добры, позволяли ему трогать мех и просили показать, как он умеет ходить на костылях. Вернувшись на место, Пэтрашку снова с головой погрузился в сказочный мир. И вдруг он увидел своего любимого героя, Рам-Там-Таггера, с которым провел большую часть антракта. "Ки-и-са!" - закричал он в восторге. Это было его первое слово. После этого речь Пэтрашку прогрессировала огромными скачками. Внезапно он стал называть нас мамой и папой. Каждый раз, когда он произносил эти магические слова, меня охватывала волна радости, а потом паника, поскольку я знала, что никогда не смогу быть его матерью. В те дни я молилась, чтобы Пэтрашку кто-нибудь усыновил. Мать Тереза настаивала на том, чтобы детей, которых сестры считали готовыми для усыновления, вначале предлагали румынским семьям. На случай, если желающих не окажется, она договорилась об их усыновлении в Италии. До сих пор никто не выразил желания усыновить Пэтрашку. На самом деле мне хотелось оставить Пэтрашку у себя. Я уже чувствовала его своим ребенком. Однако, когда я заговорила об усыновлении с Джоном, он начал убеждать меня, что для того, чтобы быть родителями, мы "слишком старые, слишком толстые и наш срок годности давно истек". Безусловно, Джон был прав. В 50 лет он и так уже многим жертвовал, чтобы помогать мне с детьми. Понятно, что теперь, когда наш сын Рассел вырос, ему не хотелось брать на себя ответственность за другого маленького ребенка, способности и будущее которого оставались неопределенными. Я перестала говорить об этом. И все-таки, засыпая вечерами, я всегда думала о Пэтрашку. Он был таким мужественным, так отчаянно старался делать нам приятное, с такой готовностью дарил свое доверие и любовь. Больше всего мне нравилось его купать и сидеть с ним перед сном. Когда он сидел у меня на коленях, а я ему пела, меня охватывало теплое чувство полного удовлетворения, какого я никогда еще не испытывала. Много раз я просыпалась рано утром, холодея при мысли о том, что он не останется с нами навсегда. И вот наступил день, которого я так страшилась. После очередного осмотра Пэтрашку Найджел откинулся на стуле и широко улыбнулся. "Ну, Беви, я считаю, что этот молодой человек практически готов к возвращению в Румынию", - сказал он. Его слова пронзили мне сердце, словно кинжал. Я почувствовала, как воздух вырывается из моих легких. Мое лицо вспыхнуло, а сердце забилось: "Ты уверен?" - Абсолютно, - ответил он, даже не подозревая о моей внутренней дилемме. - Он в отличном состоянии. Чего я не знала, так это того, что Джона тоже беспокоила перспектива никогда больше не видеть Пэтрашку. В первый день Нового, 1993 года он произнес слова, которые навсегда изменили нашу жизнь: "Я попрежнему считаю, что мы слишком старые, слишком толстые и наш срок годности давно истек, но я думаю, что нам следует попытаться усыновить Пэтрашку". Я изумленно уставилась на него. "Нам надо обсудить это с Расселом", - только и смогла я сказать. Джон согласился, и вскоре мы осторожно заговорили об этом с сыном. "Рассел, - начал Джон, - ты, наверное, знаешь, что Пэтрашку скоро вернется домой в Румынию". - Как? - прервал его Рассел. - Что за ерунда. Почему бы вам не усыновить его? - Мы были просто потрясены. Когда я позвонила сестре Джейн, она была вне себя от радости. "Мы всегда планировали его для вас с Джоном, - призналась она, - но должны были ждать, пока вы сами этого не захотите". "А малиновки кашляют?" Для того чтобы начать процесс усыновления, нам пришлось позвонить матери Терезе в Калькутту. Она пообещала написать необходимые письма в государственные органы Румынии. Мы также связались с социальной службой Великобритании, где нас предупредили, что нас могут счесть слишком старыми. Исход дела оставался неизвестным, и мы решили забрать Пэтрашку из больницы домой, чтобы он побыл у нас хотя бы несколько недель, пока нам не придется отвезти его в Румынию. К апрелю 1993 года он упрямо доказывал свою самостоятельность. В течение нескольких месяцев одной из его любимых фраз было: "Нет, это я сам делать". Рубрика: Непридуманная история http://www.journaldetskidom.ru/magazine/?act=moreid=159
